«Почему она это сказала? Неужели она действительно так думает? Или хотела уколоть побольнее? За что? Зачем же так жестоко? Чем я ей не понравилась? Или она так и видит? Сволочь ты, ненавижу. Ненавижу!! Ненавижу всех сволочей! Ненавижу всех!»

Женщина села на освободившееся сидение маршрутки, раскрыла книгу и сделала вид, что читает. Но она ничего не видела и не могла видеть – пьяные, ехидные и дурачащиеся строчки и буквы так и прыгали перед ее глазами, как больные скоморохи на дискотеке. Пришлось надеть дымчатые очки, чтобы никто не увидел ее глаза и. Пусть будут видеть обыкновенную симпатичную женщину полусредних или средних лет, спокойно и сосредоточенно читающую книгу. Заодно и «гусиные лапки» спрячутся под очками. А высокий воротник и так скроет главную женскую «предательницу» – уже не такую молодую, но такую наглую шею, лезущую всем в глаза, даже плохо видящим! А все остальное – вроде в норме, сидит высокая натуральная блондинка с ярко-одуванчиковым «ежиком» на голове и загадочной улыбкой. Без темных очков внимание многих, особенно впервые видевших ее встречных и присматривающихся, часто привлекали и притягивали огромные и глубокие, как колодец из Зенита в Надир глаза, которые она старалась почаще прятать, как свое главное оружие, иногда помогающее в критических ситуациях, когда очень уж надо уйти в себя, при этом оставаясь на месте.

И никто никогда не догадается, кто сейчас перед ними или рядом. Как не узнали до сих пор. Все равно когда-нибудь найдет она эту свою обидчицу и постарается хоть как-нибудь отомстить. Обязательно. Она это делала часто и успешно – жестко, жестоко и вроде как бы и незаметно, чужими руками и языками, так, как умеют мстить только женщины – распусканием слухов и сплетен, причем, не тратя лишних слов, а лишь намекая, остальное делали любимые заклятые подруги, а она только в нужный момент уводила свои глаза в сторону. Она как опытный кукловод лишь слегка направляла работу их мыслей и поступков. Именно таких «помощниц» она специально и подбирала, не очень умных и не всегда догадливых. Именно поэтому никто и не мог разглядеть в этой еще миловидной и даже интересной женщине злое, злопамятное, мстительное и никогда никого не прощающее существо? И опять вспомнилось.

И тут я почувствовала на своей ноге в капроне его руку, вторая обвилась вокруг моей талии. Я не знала, какой из них надо бояться больше, и я боялась обеих. А потом их стало больше и больше – сначала три, потом четыре и больше, сосчитать их уже было невозможно, сосед превращался в осьминога, потного, тяжело дышащего перегаром и давно нечищеными зубами, в многорукого Шиву-разрушителя. Он мял меня как кусок теста, мне уже не было больно, только противно. Мне стало совсем жарко, я задыхалась и дышала как компрессор. Неожиданно он дотронулся указательным пальцем до моего «слабого места», о котором я тогда сама еще не знала. Дальнейшее я не могла и не хотела вспоминать, в таком мареве и тумане это было. Он взял меня за руку и повел к выходу, не спрашивая моего согласия и понимания. Пришла в себя я уже далеко от кинотеатра, привела одежду в порядок, потом долго добиралась домой по внезапно быстро потемневшим улицам с разбитыми фонарями. Придя домой, я свалилась без сил на постель прямо в одежде и сразу уснула без сновидений, поклявшись навсегда забыть этот вечер. Но навсегда не получилось. Я была обречена на постоянное возвращение этого «фильма ужасов». Но после того я возненавидела мужчин, кинотеатры и темноту. Именно за это я мстила всем мужчинам за того единственного дурно пахнущего негодяя и насильника.

Опять она вспомнила то, что не хотела вспоминать, а оно все приходило и возвращалось помимо ее воли все ярче, все яростней и все громче! Надо скорее забыть, а для этого отвлечься и увлечься книгой на коленях! Только не слышать снова и снова те крики и бессильный стук лба той несчастной об их захлопнутую дверь! Бедолажка уже и не знала что говорить, на что соглашаться, лишь бы Он вернулся «к родным местам»! Не хотелось больше вспоминать о той истории, но в голову ничего хорошего не лезло.

«Я тебе буду делать все, что делает тебе она без комплексов и тормозов, ты только скажи, что и как сделать! Я буду послушной и покорной!», – кричала она на весь дом, кричала так громко, что соседи боялись высунуться из своих берлог. Неужели я смогу это когда-нибудь забыть и простить? Я боялась, что она вот-вот сорвет двери с петель, как сорвалась, если бы туда рвалась она, воровка и налетчица. Но дверь выстояла в неравной битве. Казалось, что все уже закончилось, и я добилась того, за что боролась, но недооценила соперницу. «Недолго музыка играла»!

И все-таки она выследила их тайные и сладкие до потери сознания свидания, она потом уже, после той страшной ночи своего добилась, воспользовавшись последним шансом, безотказным и беспроигрышным, известным каждой мудрой и опытной женщине, каковой наша героиня, к сожалению, по понятным причинам не была и быть не могла. Ребенком больше, ребенком меньше – зато привяжет уже навсегда крепче любого морского узла! Это единственное счастье на полгода, вернее, подобие счастья, пусть даже украденного, отнятого, похищенного. Оно продолжалось недолго и пролетело как ветерок или сквознячок. А долгих сквозняков не бывает – рано или поздно кто-нибудь закроет форточку. Нельзя долго строить свое счастье на чужом несчастье! Пришлось уступить и отступить. Но тот стук лбом в ее голове повторялся и повторялся и не хотел уходить в никуда.

Зачем я сегодня села именно в эту маршрутку? Ведь были же предчувствия и желание подождать следующую? Они ведь меня редко подводят. А я на этот раз не поверила – все равно супермаркет еще долго будет работать, так что Мурмурчик голодным спать не ляжет, пусть от души поест перед сном. Он станет сытым и довольным, будет «мурмурчить» так, как из всех кошек мира умеет только он, мой Царь и возлюбленный, смой любимый и единственный. К сожалению, единственный – остальные разбежались или я их сама разогнала своей глупостью и недалекостью – упрекать некого и попрекать нечем. А потом мы, как всегда будем лежать с ним на диване, а я ему расскажу, что со мной сегодня происходило, все расскажу, даже то, что произошло только что, с этой злой тварью. Мой маленький хвостатый дружок меня всегда поймет, он меня всегда понимает и всегда будет понимать. Только он, но всегда, а больше никто. А зачем другие? Он не обманет, не подставит и ничего никому обо мне не расскажет. Надеюсь, больше «сюрпризов» за долгую дорогу домой не будет.

Это была обыкновенная с виду девочка, потом девушка, потом весьма интересная женщина. С виду. Потому что о ней практически ничего не знал никто, для большинства она так и оставалась Загадкой, «Энигмой», кроссвордом без ответов на последней оторванной странице. Разве что, кроме всем известных анкетных данных, которые скрыть невозможно даже от всезнающего отдела кадров. Хотя кое-что можно запутать. Тем более, что никто из ее подруг и сослуживцев никогда не был у нее дома. Это был ее бункер, Рейхсканцелярия, тайник, «схрон» и убежище от всех из этого окружающего ее злого и жестокого неумолимого мира, не прощавшего непохожесть на остальных. Этот мир живет по «трамвайному закону» – «Не высовывайся!». В нем не любят ни слишком хороших, ни слишком плохих, ни слишком умных, ни слишком глупых. Надо быть тихой незаметной мышкой, невидимой и неслышимой, тогда у тебя всегда все получится. Ну, пусть не все, но больше, чем, если быть не такой, как они. Достаточно зайти внутрь своей скорлупки-квартирки, чтобы снова стать самой собой. Что такое? Вроде не жду никаких звонков?«– Алло, привет, подруга! Я тебе не мешаю? Ты не очень занята?
– Привет, Кнопка! Как твои дела? Давно тебя не видела и не слышала!
– Что ты делаешь в субботу? Ничем не занята? Нет твоих любимых фотовыставок?
– Что ты хочешь мне предложить? Я ведь тебя знаю, хитрюгу! У тебя явно что-то приключилось, и ты хочешь со мной это отметить?
– Не поверишь – я стала бабушкой!
– Ты? Малая Кнопка? Когда ты успела?
– Так ведь времени уже сколько прошло? Чай, не девочка уже! С клюкой еще не хожу, но место в транспорте уже уступают! Я столько вкусняшек буду готовить – расслабимся в полный рост!
Ну что за день сегодня такой? Одно и то же со всех сторон! Как же так? Кнопка, страшная, как лилипутка после субботника, уже бабушка? А ведь Колька мог быть моим мужем и должен был им стать еще после школы? Я тогда подумала, что мне еще рано, что надо получить «высокое» образование и стать на ноги. Ну, вот и стала, и что? А где мои внуки или хотя бы дети? Хотя, откуда им взяться на фотовыставках? Из фотоаппарата? У меня ведь были шансы, и не один – Колька, Павлик, недоукраденный чужой муж? Хотя со временем образ «чмошника» и некрасивого неудачника Павлика становился все симпатичней и симпатичней. Или я становилась менее придирчивой? Почему так получается? У всех дети, внуки, а у меня только компашка из непонятно кого непонятно для чего и лучший друг ненаглядный Мурмурчик? И с кем я останусь? Со всегда правильной и положительной Одеттой-занудой? А где она? Что-то я давно не слышу ее упреков и попреков, подай голосок, Гюльчатай!»

Строго говоря, ее нельзя было назвать совсем одинокой – в соседней комнате своей жизнью жили родители, давно примирившиеся с ней и ее проблемами, была еще стайка постоянно щебетавших вокруг нее подруг. А еще был главный друг и советчик – такой же немолодой, как она, если перевести кошачьи годы в человечьи, лохматый ласковый Мурмур, с которым можно было молчаливо перешептываться и тереться лбами и щеками. А еще была невидимая и неслышимая никому и ни для кого вторая, «ангельская», внутренняя половинка, так контрастирующая с внешней, «сатанинской», находящейся на поверхности. Сейчас она дремала и пока не вмешивалась во внутренний мир, но в любой момент могла проснуться и вмешаться. Эта половинка играла роль своеобразного противовеса, не позволяющего окончательно сойти с ума и сорваться.

«Может, проснешься, «заценишь» ситуацию, мягонькая, пушистая и белоснежная Одетта? Ты ведь у меня добрая, чистенькая, ни на кого не злишься, не кричишь и даже не шипишь, не то что я, черная и злобная, по крайней мере внутри? Я уже не такая, как раньше? Не надо было снимать очки, они меня «взрослят»! Можем поговорить. А давай вспомним мою, то есть нашу с тобой жизнь, вдруг что-то изменится? Начнем листать странички сначала? Почему мы так с тобой часто и резко меняемся местами и мешаем друг другу жить? Или помогаем? Не поверишь, но мне иногда хочется стать белой и пушистой и распустить крылья, может и мой долгожданный Зигфрид появится? И кого из нас он выберет – тебя-добрую или меня-несчастную? Может потому и не получается с мужчинами, что они или ищут тебя или хотят переделать меня, а надо делать наоборот? Или ждать хорошего, оно и придет к нам обеим, и мы станем одной неделимой и единой? Мы ведь для всех один человек, любимая Одетта! Я и ты не хотим вспоминать тот страшный диалог через входную дверь квартиры моего неслучившегося незаслуженного мною Принца? В нем ведь по очереди участвовали мы обе, неразрывные половинки одного человека».

Училась в школе она хорошо, не выбиваясь в отличницы и не набиваясь на вызовы в школу родителей. Кружки и спортивные секции ее не привлекали, о мире она узнавала из книг, телевизора и подружек. Институт она выбрала чисто женский, в группе было лишь два парня, причем все с какой-то своей гнильцой и чепуховиной. Был огромный громогласный и никогда неумолкавший мотоциклист Альберт, с которым говорить было не о чем, разве что о глушителях и двигателях. Кроме него был еще косоглазый прихрамывающий то на левую, то на правую ногу «ботаник» Павлик, пожиравший ее взглядом при каждом удобном и неудобном случае, как вечно голодный беспородный уличный песик ливерную колбасу. Но перспектива даже просто поговорить хоть о чем-нибудь с этим «чудом природы» страшила ее больше, чем вызов к вечно подмигивавшему по каким-то загадочным причинам замдекана. Тогда она и поняла, что такое чисто женский дружный серпентарий, где все знали обо всех все. Но нашу героиню это не страшило – она давно, еще со школы, научилась растворяться в окружающей среде. И распределение она получила в такое же доброжелательное болотце, где она довольно быстро выделилась, как ни странно, именно своей незаметностью и мимикрией. Потом появился компьютер, мало изменивший ее жизнь, разве что еще больше спрятавший внутрь квартиры-убежища. Она любила молчаливых и никогда не предающих кошек. Первого кота сменил Мурмурчик, уже немолодой, но очень ласковый лохматый дружок. Сегодня как никогда она рвалась к нему, чтобы успокоиться и молчаливо поговорить хоть тактильно, если не вербально.

«Маленький мой, пушистый, мягкий и ласковый, как я жду встречи с тобой. Ты точно меня приласкаешь и дашь покой. Ты ведь покушаешь и будешь облизывать мои волосы, уши и шею. Не волнуйся, я скоро приеду, я тебя помню всегда и везде. Любовь моя вечная, пока мы с тобой живы. Пока живы».

Подружки позванивали, иногда куда-нибудь звали ее, если было куда. Какая тайна была у нее в доме – оставалось и осталось пока навсегда загадкой для всех, которую так и не смогла до конца узнать ни одна подружка. Это было что-то давнее и страшное, она пересекала попытки разговорить ее или уводила диалог далеко в сторону. Они догадывались о возможной причине этой замкнутости – тяги ее к женщинам и женской любви, к которой ее когда-то приучила мамина Бэла. Это произошло сначала случайно, когда она была не в силах противостоять ее напору и настойчивости. Сначала было необычным, потом привычным. Женская любовь была другой, мягкой и ласковой, тихой и нежной без мужской настойчивости, грубости и хамства, которыми, что греха таить, часто страдают многие мужчины. Иногда казалось, что она просто перепугана этим или чем-то другим навсегда и бесповоротно. Появились соответствующие подруги, в кругу которых она и вращалась, не в силах разорвать его. Даже свои альбомы с фотографиями она показывала только вне своего дома, в парке или во дворе. Она редко комментировала свои «сокровища», ограничиваясь туманным «это один знакомый» или «была одна история, но это неинтересно и уже неактуально». На приглашения подруг пойти в кино она резко или уклончиво отвечала, что не любит кино, предпочитая книги и фото. Вроде проснулась, поговорим со своим «кривым зеркалом»?

«– Вот почему надо постоянно трепать мое имя? Тем боле, оно не мое – это ты так меня прозвала. У меня то же имя, что и у тебя, просто окружающие видят только одну из нас и считают нас одним человеком? Ты сама во всем виновата, Одиллия!
– В чем? В том, что меня не приглашают на балах и редких «танцульках»? Не ходить же на дискотеки? «Отдискотечила» я в свое время, а теперь для этого уже оно не «мое». А когда «рулишь» ты – картина резко меняется! У нас с тобой одни и те же глаза, одни и те же губы, одни и те же волосы, даже походка одна!.
– Мужчины как-то чувствуют разницу между нами, хоть мы и потеснились в одном теле, они видят и понимают, что у меня нет злости и ненависти к ним. А как тыотносишься к людям, так и они к тебе – старая мудрость. Так что меняйся и они изменятся!
– Мне никто уже не нужен!
– Ты так решила? Одумайся, Одетта!
– Так и есть!
– Живи в своей иллюзии и останешься наедине с Мурмурчиком навсегда. До его смерти. Или до своей! Будете взаимно ждать?». А ведь эта девонька права! Посмотри дома в зеркало, внимательно посмотри!»

Вот так они и ругались иногда, хотя разве можно ругаться с самой собой? Это все равно, что ругаться со своим отражением в зеркале. Или в кривом зеркале. Они ведь были разными – черная Одиллия и белоснежная до противности Одетта. Все знают о том, как любят друг друга лебеди. А кто знает, как они сражаются друг с другом? Представьте себе – шеями, тонкими и изящными шеями, иногда до первой крови, иногда – до последней, до смерти. Они не доходили до крайностей, ограничиваясь тихим внутренним шипением. Но разум Одетты побеждал чаще, как разум и тормоз, спасавший их от безумия и гибели. А еще им помогали фотографии, копии и отражения окружавшей их жизни. За что она любила волшебный мир фотографии единственное всепоглощающее подлинное и честное увлечение – трудно сказать. Может то, что в них были украденные или подсмотренные исподтишка куски чужих жизней, чужих лиц и эмоций, недожитые и непрожитые ею самой? Она их просто придумывала и делала хуже или лучше. И они были застывшими, как вынесенный на балкон перед Новым годом студень для новогоднего праздничного стола. Смотря на них можно было представить, что произойдет с ними в следующее мгновение, куда пойдут эти люди, улетят эти птицы и упадет этот зеленый листок с дистрофичной осенней ветки. А может быть и не произойдет, не пойдут, не улетят и не упадет? Она не пропускала ни одной фотовыставки независимо от их тематики. Сама она фотографировала неважно – на кнопку жать – это не поймать кусочек чьей-то жизни. Увидев работу Мастера, она могла надолго остановиться и как завороженная смотреть на нее и мечтать оказаться внутри. Она знала всех известных городских фотографов и считала их небожителями, к которым нельзя было просто так подойти и заговорить. Ее преклонение перед ними и чуть не привело ее к трагедии, которая могла сломать раз и навсегда выстроенный ею мир. А может, ей просто однажды захотелось изменить свою давно опостылевшую однообразную жизнь и рискнуть?

«Почему она это сказала? Неужели она действительно так думает? Или хотела уколоть побольнее? За что? Зачем же так жестоко? Чем я ей не понравилась? Или она так и видит? Сволочь ты, ненавижу. Ненавижу!! Ненавижу всех сволочей! Ненавижу всех!»

Она любила мысленно не только вспоминать, но и переигрывать отдельные моменты своей жизни. Она даже слегка вздремнула, не забывая время от времени перелистывать страницы книги, чтобы не обратить на себя внимания других пассажиров. Пусть думают, что она просто увлеклась чтением. На самом деле она давно была далеко и далека от всех окружающих. Она просто погрузилась в приятные и одновременно очень неприятные воспоминания, тем более что путь домой был еще долог. У нее было немало тайн, ее шкаф был переполнен скелетами, которые она по-мазохистски перебирала, не обращая внимания на тихий хруст их застарелых костей и сухожилий. Очень часто она вспоминала тот давний страшный киносеанс, поначалу не предвещавший ничего плохого и неприятного. А ведь он изменил всю ее жизнь раз и навсегда. Конечно, не только он, но и мамина подруга тетя Бэла. Хотя тетя появилась немного позже. Все остальное было потом, как следствие того страшного вечера, в том числе и ее замкнутость, немногословие и нежелание дальнейших перемен.

Мое детство кончилось именно в тот вечер, когда я пришла в любимый тогда еще кинотеатр. Рядом сел симпатичный молодой мужчина намного старше меня, быстро оценивающе осмотрел меня снизу вверх взглядом, как тихо пьющий участковый терапевт и покровительственно улыбнулся по праву старшего. Его глаза пронзили меня насквозь, я не знала, куда мне спрятать свои, но я не могла даже повернуть шею, чтобы не видеть его. Погас свет, начался киножурнал, люди еще продолжали входить в зал и рассаживаться, а я вспоминала его взгляд. Я ведь была тогда еще совсем девочкой, нецелованной и наивной, я верила всем мужчинам, особенно тем, кто был старше меня. Искала второго отца, чтобы получить от него то, что не получала от первого, биологического? Я чувствовала его дыхание, он часто поворачивал голову в мою сторону, как будто не разглядел все сразу же. У меня сразу пересохло во рту, я не могла даже сглотнуть комок, мне было нечем дышать, я перестала смотреть на экран. Он пристально и не мигая смотрел на меня, как изголодавшийся удав, увидевший готового умереть кролика. Потом мне стало жарко, дыхание совсем сбилось куда-то внутрь меня. Я не знала, чего от него ожидать, но я все равно чего-то ждала. Я ничего от него не хотела, а может, хотела всего, не известного и не пережитого мной ранее. Мои шустрые подружки уже давно «просветили» меня в тайны взаимоотношений мужчины и женщины, чем лишили веры в аистов, но Принца я уже давно ждала. Что с этим принцем делать дальше, я знала смутно – подружки рассказывали разное, да я и не очень им верила. Скорее всего, они и сами толком не знали ничего, но делали многозначительный и глубокомысленный вид.

Ничего не видящими глазами она обвела салон маршрутки, пытаясь найти обидчицу, но слезы застили глаза и мешали видеть пассажиров. Она закрыла книгу и тихо-тихо что-то прошептала, не ее никто не услышал, всем как всегда было не до нее, как давно всем не до нее уже давно и окончательно. Маршрутку трясло и подкидывало на каждом ухабе наших неповторимых дорог. Но она продолжала шептать все громче и громче, незаметно переходя на крик, но ее опять никто не слышал: И не услышал!

«Почему она это сказала? Неужели она действительно так думает? Или хотела уколоть побольней? За что? Зачем же так жестоко? Чем я ей не понравилась? Или она так и видит? Сволочь ты, ненавижу. Ненавижу!! Ненавижу всех сволочей! Ненавижу всех!»

Таких злых и несправедливых, как ей казалось, слов, она не слышала никогда:

«Бабушка, садитесь, вам ведь тяжело стоять!» Надо будет спросить у Мурмура, неужели я уже так похожа на бабушку? Бабушку без внуков. И даже без детей. Но это ведь неправда, неправда, неправда, неправда! Моя мама без внуков, теперь я? А интересно, чем сейчас занимается Павлик, чего добился в жизни, одинок ли он? Может поискать его? А вдруг он меня еще помнит, вдруг он стал лучше, умнее и хоть немного красивее?»

e-max.it: your social media marketing partner

Мнение эксперта

союз журналистов украины

coffee